Так это был гудочек

Линор Горалик родилась в 1975 году в Днепропетровске. Живёт в Москве и Тель-Авиве. Автор около 20 книг, в том числе стихов, романов, сказок, комиксов, путеводителей, сборников интервью. Лауреат молодёжной премии «Триумф», премий «Портал» и «Скрипач на крыше».

Человеческое превращается в нечеловеческое, расчеловечивается; или же, напротив, очеловечивается нечеловеческое. Одно трансформируется в другое до полного неразличения. Как результат, читатель строит свою собственную историю именно в силу неопределенности и вариативности посыла, вокруг фигуры умолчания, и, поскольку фигура умолчания здесь — травматические мысли, которых мы инстинктивно стараемся избегать, такой приемоказывается очень эффективен.

Мария Галина («Новый мир», 2015, № 10)

Почти все эти стихи — о смерти. В мире текстов Горалик ее невозможно избежать, она повсюду — и уже приелась, замылилась. Смерть стала житейским делом, и ее можно немного заговорить. Тексты Горалик так и устроены — как смертельные скороговорки, теребящие истрепавшиеся в бахрому края последнего часа. Важно другое: за этим суетливым истерическим ритмом неотступно встает другой — медленное и архаичное течение надгробного плача, поминальной оды.

Игорь Гулин («Коммерсантъ», 11.09.2015)

Эта поэзия — игровая. Она собрана из виртуозно подогнанных друг к другу витражных осколков — культурных архетипов, цитат, профессиональных терминов, оксюморонов, бог знает из чего ещё, неопределённо пригодного в любом другом случае, но здесь пришедшегося как нельзя кстати — и картина вспыхивает так, что хочешь сморгнуть и не смеешь. Прагматика приёма, например, в том, чтобы читатель пошёл за дудочкой, не разбирая дороги, а уж потом опомнился, когда его завели в самую тьму его же собственного отчаяния.

Наталия Санникова («Воздух», 2015, № 3-4)

Почти в каждом стихотворном тексте Горалик — словно по мановению рока — показывает себя деструктивность, имеющая имперсональную природу. Человеческое тело не защищено перед силой, расщепляющей его на атомы (и словно бы прибывшей из школьной модели ада — соединение юности и зла здесь не случайно). Авторская оптика, организующая охваченный пандемией горя мир, предстает то сочувственной, то по-тинейджерски любопытной и основательной.

Денис Ларионов (Colta.ru, 15.07.2015)

Новая книга Линор Горалик — одновременно и о преодолении культурных императивов, и о поиске прописных истин. Мир обрушивается, и в бесконечно замедленную катастрофу вписано частное существование — уязвимое, исключающее саморефлексию, почти безъязыкое. Инфантильная речь оказывается знаком пленённости смертью, а вместе с тем — маркером универсальности этого опыта.

Александр Житенёв («Воздух», 2015, № 3-4)

Линор Горалик выпустила новый сборник стихов. Ныряем в него, как в кроличью нору, — стрелять в воздух внутри крота, корчиться от любви, набивать глотку горем и выворачивать наружу кишки. И всё это будто бы на Плутоне.

Чем запивать: Мозельский рислинг — за смягчение чувств отвечают айва и груши, за жуть и инопланетность — бензольная нотка.

Винный рекомендательный сервис Invisible

Вневременная природа фольклора у Горалик выворачивается всевременной изнанкой. Невозможно точно сказать, в каком времени и пространстве совершается речь в стихотворении, где «в Лицею» к Виле приходит «Волка», где соседствуют Лесбия и кобла, ретвит и малява; речь идет о постоянстве зла, потому что в любое время и в любую эпоху можно представить себе такой диалог: «– А и страшно, Виля, нынче воют! / – Ладно воют – страшно подвывают». Соседство высокого и низкого – например, явление пророка в какой-то чудовищно-блатной стихии – выражает остроту тоски, которую отрицают, но ощущают даже хтонические убийцы, когда с пророком наконец покончено. Кроме всего прочего, эту книгу почти бессмысленно рецензировать в российских СМИ после закона о мате, в котором, кажется, смерть тоже находит повод для торжества.

Лев Оборин («Октябрь», 2017, № 5)